Юн Ху Мён. Любовь в Дуньхуане. Литературный перевод Михаила Пака

Обложка книги «Любовь в Дуньхуане

Игорь Михайлов, писатель, критик

Песнь очарованного монаха Хе Чхо 

Писатель Юн Ху Мён

Что знает читатель, впервые взявший книгу «Любовь в Дуньхуане», об авторе?

Ровным счетом ничего, несмотря на внушительный список премий, наград и книг Юн Ху Мёна на родине, в Южной Корее. Юн Ху Мён – лауреат литературных премий:  «Хангук Ильбо» (1979), «Ногон» ( 1983), «Хёндэ» (1994), «Исан» (1995).

Нашему читателю известно только имя Хёндэ и то, если он — автолюбитель.

Если ввести в поисковик имя Юн Ху Мёна, то на выходе вы не получите ничего вразумительного. Мало того, великий и ужасный всезнайка и людовед – Интернет – переспросит: возможно вы ошиблись? И предложит совсем другую комбинацию слов, вконец запутав робко трепещущий перед его величием «мыслящий тростник».

Хотя в нашей благословенной стране, победившей социализм и павшей смертью храбрых в этой нелегкой и бесполезной борьбе, количество премий еще ничего не говорит о качестве, как нынче модно говорить, «литературного продукта». Не таково, видимо, положение вещей в Южной Корее. Поскольку роман «Любовь в Дуньхуане», как мне кажется, окажет честь любой литературе, на языке которой заговорят ее герои и автор, будучи переведенными.

Современная русская литература должна почувствовать себя уязвленной и ущербной по сравнению с тем, как и, главное, о чем повествует Юн Ху Мён.

Хотя вроде бы сюжет романа «Любовь в Дуньхуане» на первый взгляд довольно-таки незамысловат: два друга, один из которых режиссер по нашим понятиям народного театра пьет вино с незадачливым рассказчиком, оный некогда работал в газете, а ныне на мели, у него есть подруга, весьма неопределенные отношения и еще более весьма туманные перспективы. Вот, собственно, и все. Но!

Корейская литература – это чистый и незамутненный образец минимализма и аллегории, где за порой примитивным сюжетом, иной раз даже просто тишиной и полным non fiction сокрыт глубинный смысл, словно отраженное в капле воды мироздание.

Вот и блуждания монаха Хе Чхо, поиски танцовщицы Кым Ок – это погружение в глубокую древность, а извилистый маршрут шелкового пути оборачиваются попыткой обнаружить себя на этой бесконечной дороге самопознания и самоопределения: «В темном небе ярко светила луна, монах шел, куда глаза глядят, подальше от людского жилья, теперь она остался совсем один на белом свете и ему было уже все равно, что с ним будет».

Как все дороги ведут в Рим, так и в Южной Корее, все тропы и смыслы ведут через Сеул или Соуль, слово и понятие, которое берет свое начало от древнекорейского соболь или сораболь: столица.

Сеул – город сон, куда главный герой, погружаясь в поисках своего «я», слой за слоем считывает загадочный иероглиф, запечатлевший духовный путь каждого корейца, которому небезразлична история его семьи, его страны, история его преданий:

«Разве мог он вообразить себе такое счастье. Не сон ли это?»

Главный герой копается в себе, вспоминает мать с протезом, японскую оккупацию, которая кровавым незаживающим рубцом на сердце у каждого корейца, монах упорно идет вперед, путем любви и страданий, а текст романа медленно, но верно, с каждым абзацем, с каждым глотком вина превращает поэта в прозаика. Пожалуй, даже и так: поэт растворяется в прозаике. Тут очень трудно вычленить одно из другого. Да и не нужно. Это – проза поэта! Словом, каждый ищет и находит то, что он искал, то, чего он достоин.

«Любовь в Дуньхуане» — красочный маскарад, ритуальный танец, разрывающий будничную завесу бытия, у каждой маски своя, особая, роль, и боль, и правда тоже своя.

Поэтому Юн Ху Мён, чей завораживающий, как древняя, редкая корейская миниатюра, язык погружает смущенного читателя в мистический мир грезы, созерцательности, достоин того, чтобы о нем российский читатель знал больше, чем ничего.

И на последок необходимо сказать несколько теплых слов о переводчике романа Юн Ху Мёна с корейского на русский – Михаиле Паке.

В том, что роман состоялся на русском, его огромная «вина» и заслуга. Можно сказать, что Михаил Пак с лихвой возвращает тот щедрый аванс, который ему выдала историческая родина его предков. И я по-хорошему завидую его таланту писателя и переводчика, который вобрал в себя самые драгоценные и светлые крупицы русской и корейской литературы.

Стало быть, Михаил Пак — один из героев романа, отправившего в хитросплетения судьбы всех тех, кто прикоснулся к нему хотя бы раз!

В каждом из нас – странствующий монах, ищущий свою танцовщицу Кым Ок!

В добрый путь!

ЮН ХУ МЕН

ЛЮБОВЬ В ДУНЬХУАНЕ

роман

Я открыл глаза. Железная кровать, на которой я лежал, отделяла меня от холодного пола. Она была изрядно старой, кровать, но в ней я всегда спал крепким сном и без сновидений. Признаться, на нее я наткнулся совершенно случайно, увидел, проходя по улице, в телеге старьевщицы. Начал прицениваться. На что тетка бросила: «Слушай, парень! На кой черт эту рухлядь в съемную квартиру тащить? Не лучше ли пойти тебе в магазин и купить там трехслойный поролоновый матрас? В самый раз будет.» При этом старьевщица шутки ради ухватила меня за руку, да так неловко, что растянула рукав джемпера.

Но я все-таки приобрел кровать. Притащил к себе, кинул на нее толстый матрас, купленный на рынке Намдемуна, сверху застлал одеялом. После чего кровать приобрела вполне даже сносный вид.

Зима нынче выдалась холодная, мы спали с подругой, тесно прижавшись, и я пришел к мысли, что ничего не может быть лучше этой узкой кровати, спасающей нас двоих от стужи, веющей со всех сторон, — от пола, стен, потолка и щелей в двери.

Кошелек мой был тощ, отчего мне приходилось на всем экономить, даже на отапливание комнаты. По утрам я всегда вставал с неохотой, — стоило только опустить ноги на пол, как тепло в мгновение ока выветривалось из постели. И все же, как бы там ни было, примечательным оставался факт – кто бы ни спал на кровати, никто из нее не скатывался.

Итак, я проснулся.

В голове – туман от вчерашней попойки. С некоторых пор я стал понимать, что после возлияний, память моя выпадала из головы. Да, точно. Р-раз! – и словно червь дождевой с крючка – память обрывалась. И такое мое состояние становилось обычным явлением. Оттого я даже не представлял, как я ладил с моим приятелем. Как мы вообще находили общий язык? Помнится, в один из вечеров, мы принялись распевать с ним песни. Эта сцену я всегда вспоминал как кадры старого замедленного кино. Друг первым заговорил о песне. Он поначалу сокрушался по поводу своей дурной привычки, — что, мол, стоит ему только пропустить стаканчик-другой сочжу*, как тотчас его тянет погорланить какой-нибудь шлягер. А это многим не нравится. Такое положение приятель считал ненормальным и решил, что он того — свихнулся. Я посмеялся над ним и подбодрил его, сказал, что не стоит плакаться в жилетку, что хорошо еще — соседи никуда не жалуются, молчат.

_________________________________________

* Сочжу – рисовая водка в 21 градус.

—  Да куда уж там, — возражал приятель. – Если бы молчали… В нашей округе мы считаемся старожилами, потому люди не очень-то осуждают… Но они говорят, что все неприятности сопровождают меня оттого, что я не женат. А потому, мол, таким, как я, ничего не остается, как ходить пьяным по улицам и орать песни.

 — Может быть и так, — согласился я.

Глядя на мое спокойствие, приятель еще больше входил в раж и распалялся невпопад:

— Что, что, что?!. Да если бы моя девушка, с которой я раньше встречался, родила бы ребенка… малыш бы сейчас уже ходил в школу. И знаешь, в какой класс? – с последними словами приятель, возбужденный, вскочил.

Я не был так пьян и запомнил все его слова. Мы сидели с ним в почангмача – передвижной уличной палатке на колесах, обнесенной со всех сторон виниловой пленкой. У входа на тенте было выведено краской «Дом дафуне»*.

— Да ты не расстраивайся, — пытался я успокоить его. – Такое происходит всегда. Даже в эпоху королевства Силла**, в его столице Сораболе было обычным явлением, когда народ пел песни всю ночь до самого утра.

— В эпоху Силла? – переспросил приятель, недоуменно моргая глазами. Затем подлил себе в стакан водки из бутылки. Спросил: — А отчего королевство Силла развалилось, знаешь?

— Дурила ты, — простодушно кивнул я. – Королевство развалилось оттого, что объединило в себе три государства.

 — А-а, — качнул головой приятель. – Силла, Пэкче, Когурё… Но ведь и троецарствие потом развалилось. И все потому, что верноподданные Когурё пели песни больше других.

— Ты несешь чепуху! – бросил я. – При чем тут песни?.. Раз на то пошло, песня песне рознь.  Песни, поющие при жатве, отличаются от тех, что поют на поле боя.

__________________________________________

*Дом дафуне – в просторечии «Дом, где пьют до дна»

**К началу нашей эры на корейском полуострове и части территории Маньчжурии было образовано три самостоятельных государства – Когурё (37 год до н.э. -668 год), Пэкче (18 год до н.э. -660 год), и Силла (37 год до н.э. – 668 год)

В 676 году государство Силла захватило государства Пэкче и Когурё и стала именоваться Объединенное Силла. (Из Википедии)

Короче говоря, мы пили и болтали без умолку, при этом пререкались и не думали уступать друг другу. Покинули палатку – когда напились до чертиков. Мой собутыльник бормотал себе под нос, — мол, да, плохо это все, водка – враг, и почему только он не родился в какой-нибудь арабской стране, где царит сухой закон.

— Тогда поступай на службу в торговую компанию, — советовал я. – Поезжай заграницу. Там бросишь пить, заведешь четырех жен, будешь жить в свое удовольствие.

— А что, было бы совсем недурно, — соглашался приятель. – Кстати… слово «алкоголь» — арабского происхождения. Верно?.. Не понимаю, почему арабы назвали сей продукт таким образом, когда как сами они его не употребляют?..  Алкоголь… хорошее название.

Кажется, тогда или это был другой вечер – мы с ним опять заспорили. Но не ручаюсь на свою память, поскольку наш разговор вновь всплыл в голове фрагментами.

— Что, опять будешь распевать песни? Как зеленый кузнечик.* Нет… как подданный королевства Силла, — подтрунивал я над ним.

— Зеленый кузнечик? – не понимал приятель.

— Да, дурила.

Он рассмеялся. А я сердито бросил:

— Кузнечик поет хянга!** Подумать только! Болван этакий!

— Хянга?

— Да, дурень,  хянга.

— Отчего же кузнечику не затянуть песню, которые распевали достопочтенные граждане королевства Силла? – почти с гордостью произнес он.

*Персонаж корейской басни, схожей с известной басней Крылова «Попрыгунья-стрекоза».

**Вид песнопенья, идущий со времен государства Силла.

Мне показалось, что он–таки запел хянга. Очевидно, это произошло, поскольку я ему вроде бы подпевал даже. Иначе откуда же в моих ушах сохранились обрывки горлового стокатто: “… О-о-о! Темная ночь Силлы!..“

Я не понимал, что было между нами общего, что нас с приятелем связывало? В студенческие годы мы вместе посещали драмкружок, играли в любительских спектаклях. Но как-то так вышло, что после окончания университета мы постоянно встречались. У него все еще оставалась тяга к драмкружку, можно сказать даже, что он был помешан на театре. И не раз предлагал мне попробовать вместе поставить спектакль. Я воспринимал это как шутку, хотя в словах его содержалась доля упрямства и напора. В самом деле, чего ради он повторял бы одно и то же при каждой встрече? Хотя, я находил немного странным, что мы с ним – совершенно разные по вкусам и взглядам на жизнь – общались.

 Он требовал, чтобы я написал пьесу. И потом по ней собирался поставить спектакль. А узнав, что я потерял работу и болтаюсь без дела, приятель мой пуще прежнего наседал на меня.

Я старался быть вежливым и отвечал ему спокойно:

— Как можно написать пьесу, не зная жизни? Получится слабый слепок действительности. Ты же понимаешь. Ты человек искусства, а я всего лишь начинающий писака. Я сейчас в том состоянии, когда лишь обдумываю создать нечто стоящее… Я на подступах. Ты, давай, не совращай невинного.

Приятель на мой отказ потащил меня в ближайшую забегаловку.

— Так ты, значит, девственник? – хихикал он, наливая в стопки. —  Давай, тогда двинем в одно местечко. Там мы с тобой мигом станем чемпионами в этом деле! А?!

— Болван!

А вчера вечером, когда мы с ним зашли в «Дом дафуне», приятель, опрокинув чарку, заговорил:

— Хозяйка этой палатки – любит все греческое. Но она плохо знает значение слова – дафуне. Дафуне вовсе не означает осушение бутылки до дна. Дафуне это Дафна – героиня греческой мифологии.

Я слушал друга невнимательно, думая о своем, но тот с серьезностью продолжал:

— Дафна была красивой нимфианкой, она отвергла ухаживания Аполлона и убежала в горы, и там попросила Зевса превратить ее в оливковое дерево.

— Слушай, реквизитор, ты когда, наконец, сядешь писать пьесу? — спросил потом, без всякого вступления, приятель.

 Он дал мне такую кличку еще в ту пору, когда мы посещали институтский драмкружок, и тогда, помнится, при подготовке какого-то спектакля, я был реквизитором. И хотя, то были дела далеких студенческих лет, приятель продолжал время от времени называть меня реквизитором. Только теперь я улавливал в этом слове еще нечто уничижительное для меня: мол, в нынешнем твоем положении безработного не стоит артачиться, а надо приниматься за любое полезное дело. Мол, вместо того, чтобы бездельничать и тупо глазеть на женщину в своей каморке, займись пьесой.

Похоже, приятель был серьезен как никогда, он, всем своим видом показывал, что самым решительным образом настроен поставить спектакль по пьесе, которую напишу именно я.

— Так не бывает… — пытался я вновь переубеждать его. – Полный дилетант и далекий от театра человек никогда не сможет написать пьесу. Нечего и пробовать.

 В моих доводах не было никакой рисовки, а тем более лжи – я никогда не писал пьесу и никогда не испытывал тяги к театру. К тому же мне еще ни разу не доводилось смотреть театральной постановки друга.

— Так ты мне отказываешь?

— А что прикажешь делать? Таланта у меня никакого. Давай, оставим тему. Лучше расскажи, как у тебя на любовном фронте?

В возникшей паузе, когда мой приятель сделал на лице недоуменный, потерянный, и даже несколько ошарашенный вид, я поинтересовался, что он будет есть, и кивнул на меню с фотоснимками блюд, где красовались аппетитные куриные желудочки, речной угорь, трепанги и другие морские деликатесы.

— Заказывай, что хочешь! – бросил тот равнодушно. А через секунду продолжил: — Я говорю о важном деле. Не о таланте твоем речь.  Мое предложение – проявление дружбы. А взаимностью будет твоя работа над пьесой. И я уверен, что у тебя все получится.

Не обращая на его слова внимания, я заказал по тарелке трепангов. Я достаточно изучил приятеля, его предпочтения в еде – у нас с ним вкусы совпадали. Пока там на кухне готовили наш заказ, друг отпивал маленькими глоточками из рюмки, и снова повторил, что я реквизитор. Недвусмысленно намекал на мое нынешнее положение, — когда человеку ничего не оставалось, как перебирать призрачную бутафорию прошлого. По его словам, я мог освободиться от всего излишнего и мелочного, и стать совершенно другим человеком – при условии работы рука об руку, так сказать, в творческом тандеме. И что если даже совместный наш труд принесет лишь плод в виде одного спектакля,  то и это окажется важным и полезным для автора и его потомков.

— Представь себе, — развивал дальше тему приятель. – На надгробном камне выбьют имя – реквизитор такой то… Разве тебе это понравится?

— А какая разница, что напишут после смерти? – философски заметил я. — Реквизитор, рабочий или еще кто… Нашел, о чем беспокоиться.  И вообще, раз на то пошло, как ты себе представляешь реквизитора? Допустим, меня так обозвали в бытность студенчества, после того, как мое имя напечатали в брошюрке спектакля. Хотя я полагаю – приобрел я такую кличку из-за своего малого роста, поскольку все театральные реквизиторы – ростом невелики. Усек? А теперь я задам тебе вопрос: знаешь ли ты, что собой представляет настоящий реквизитор? Встречал его когда-нибудь?

— Ты! – не моргнув глазом, бросил друг. – Ты и есть реквизитор!

— Ну и ну! – махнул я рукой.

А потом мне сделалось вдруг смешно. Что бы ни говорил приятель, я хохотал, держась за живот. А друг, не обращая на это внимания, все твердил о совместной работе и при этом не забывал вставить, что я должен даже за это его благодарить.  Да, говорил он, возможно работа не принесет много денег, но следует начать, а там дальше кто знает… А будущий спектакль мог бы быть превосходным, поэтому тебе не следовало бы таким образом пренебрегать выгодным предложением.

Я продолжал смеяться и кривляться, точно клоун. Честно говоря, мне не совсем нравилось и даже вызывало неприятие тот факт, что я должен был браться за неизвестное дело ради сохранения дружбы.

Официантка принесла, наконец, заказ, расставила тарелки на столе. Приятель подцепил палочками кусочек трепанга, окунул его в острую соевую пасту, отправил в рот, медленно и задумчиво стал жевать. Мне показалось, что он уже смирился в несостоятельности своего мероприятия. И что впору, в самом деле, махнуть на меня рукой. Ведь, правда, чего ему в голову втемяшилось, что бывший студент-однокашник может выдать пьесу? Что с того, что тот пространно распространялся в свое время о современном театре, горячо критиковал идущие спектакли в отсутствии креатива и новизны мысли, крушил устоявшиеся вкусы и стереотипы?

— Спрашиваю последний раз. Ты отказываешься писать пьесу?

— Отказываюсь. У меня слишком поверхностные знания.

— Ладно. Я знал, что дело так обернется, — сделавшись вдруг равнодушным, он подцепил еще кусочек трепанга, отправил в рот. Спустя несколько секунд, кивнул: — Этот трепанг не тот, что был раньше… По вкусу отличается.

Я наблюдал за приятелем, решил, что он прикидывается равнодушным, чтобы в удобный момент выкинуть какой-нибудь очередной трюк. А тот, между тем, спокойно жевал, с хрустом перемалывал зубами хрящи.

— Болван ты, — проговорил он, погодя. – Уклонился, так и быть… А привязанность к человеку – штука серьезная, можно даже сказать, болезнь… Ладно… Но ты ведь задумал что-то, а? Собрал большой материал для работы, верно?

— Материал для работы? – переспросил я, не понимая, к чему он клонит.

— Именно.

До меня тут дошло, наконец, что этим хотел сказать приятель, и я едва сдержался, чтобы вновь не расхохотаться. Он просто принимал желаемое за действительное. И все сводил к своему театру. Что касается «материала» — он сам собирал его жадно и неудержимо. Даже чересчур. Он выглядел как рыбак, неутомимо забрасывающий в море сеть. И в нее чего только не попадало! Исторические события, абсурдные легенды, житейские россказни… Ему непременно хотелось показать на сцене судьбу писателя Чонг Як Чона, жившего в эпоху Чосон, сосланного на остров Хыксандо и написавшего там рассказ «Часанобо». Или историю императора Японии Хирохито. Он был одержим поставить сказку «Дровосек и волшебница». Затем переключился к личности Наполеона, проведшего остаток жизни на острове Святая Елена. Позже его целиком захватило повествование с очень странным и длинным названием «Что случилось прошлой ночью с Чонг Тимуром?» Герой этой истории как будто бы был беспринципный интеллигент эпохи Корё, носивший монгольское имя и корейскую фамилию. Этот Чонг вроде бы поехал учиться в страну Вон и там взял себе монгольское имя – Тимур.

Или вдруг его осеняла другая идея – поставить спектакль под названием «Коленная чашечка отца», в основу которого легла бы бойня у ручья Вундед-Ни – последней кровопролитной войны индейцев сиу Дакоты с армией США в 1890 году. Потом он заводил речь о короле государства Силла, о истории его женитьбы на девушке, известной своим высоким ростом. Следующей его темой была уже «Мумия пробуждается» — рассказ о волшебнике, вселившем жизнь в мумию. И так далее, и тому подобное.

Короче говоря, голова моего приятеля напоминала котел, раздувающийся от избытка идей.

— Теперешний мой замысел совершенно другой, он просто обалденный! – заявил приятель. – Там важное место будет уделено мужскому детородному органу. – Сказав это, он рассмеялся.

А во мне эта его новая тема вызвала лишь сарказм. Я знал о его задумке, и даже заглядывал в блокнот приятеля, куда он заносил записи мелким почерком. То была старинная легенда, до сих пор еще хранящаяся в одной прибрежной деревеньке округа Самчоккун, провинции Кангвондо, близ Восточного моря.

Жила в этой деревне девушка, которая ежедневно добывала моллюсков и собирала морские водоросли. Но как ни трудилась она, содержимое ее бамбуковой корзинки  оставалось всегда скудным.

Однажды знакомый парень-рыбак поведал ей, что на одном небольшом острове есть много, чем можно поживиться, и, переправил туда девушку. Они договорились, что рыбак вернется за ней вечером.

 На острове, действительно, было в обилии разных диких плодов и овощей. Девушка набрала всего полную корзину и стала ждать. Наступил вечер. Но парень тот, обещавший вернуться за ней, не явился. Он просто забыл о ней.  Вспомнил лишь среди ночи, когда его разбудил сильный шторм. И как только ветер унялся, и море успокоилось, он запрыгнул в лодку. Но, причалив к острову, рыбак нигде не мог найти девушку. Пропала она.

С тех пор жители поселка каждый новый год вырезают деревянные фаллосы и подвешивают их к ветвям священного дуба – таким образом, они утешают душу пропавшей девушки.

— Удивительное предание, — сказал приятель. – Оно передается из поколения в поколение. Поезжай на Кангвондо, и ты убедишься в достоверности моих слов. Там до сих пор это делают – вырезают из дерева фаллосы.

— Пенисы, — сказал я. Мне показалось, что в нашей беседе выражение «фаллос» не совсем подходит.

— Ну да, — проговорил друг, разочарованный моей реакцией.

Что верно, то верно, это действо – подвешивание деревянных пенисов к священному дубу, ставшее для жителей деревни уже обычаем, во мне никакого восторга не вызывало. И было мне совершенно неинтересно, насколько эта история трогает моего приятеля. Но, как бы там ни было, мне не следовало проявлять полное равнодушие к поднятой теме, и, чтобы как-то поддержать разговор, сказал:

 — Фаллос – слишком научный термин. Он пригоден для того, чтобы показать человека с лучшей стороны, более образованным, что ли… Причудливые народные предания заслуживают простого обращения.

— Но согласись. Ведь существует у людей это понятие – поклонение фаллосу?

— Наверное…

— Вот об этом речь.

Приятель несколько осуждающе смотрел на меня, словно я всеми силами противился его давешним заверениям о приличном материале для пьесы.

— Поклонение фаллосу и поклонение пенису – одно и то же. Но ты используй понятный термин, — упрекнул я его.

— Хорошо, успокойся. Пусть будет просто член, придурок этакий. А ты, случаем, не комплексуешь по поводу своего достоинства?.. Ладно, так и быть, буду говорить понятней, — продолжал он. – Но, как бы там ни было, нравится это кому-то или нет, я открыл тему и дал ей название – «Изготовление члена». Таким образом, я невольно затронул щепетильную область в психологии современного человека.

Я был озадачен: каким образом вырезание деревянных пенисов может задевать психологию современного человека? Все равно, что сравнивать сей деревенский обычай с балетом «Щелкунчик».

— В тебе просто желчный пузырь раздулся, — съязвил я.

— Что ни говори, а корейцы охвачены устойчивой идеей фикс, — продолжал невозмутимо друг. – Используя в своей речи китайские иероглифы, они, тем самым, хотят выглядеть более достойными и порядочными.

Мой приятель временами показывал свой горячий темперамент, хотя был излишне суетлив, но при этом ему нельзя было отказать в эрудированности и начитанности. Далее он много и сбивчиво твердил о том, что ученые, изучающие корейский язык, так и не дали точную этимологию происхождения названий мужских и женских половых органов. Не оттого ли дело это не сдвинулось с мертвой точки, что Корея – страна вежливых людей, воспитанных в лучших традициях Востока? Если, допустить, что название женских детородных органов пришло из какой-нибудь Полинезии, то означает ли это, что до этого времени в Корее женские половые органы вовсе не имели названия?

Приятеля моего, похоже, заклинило на этой теме.

— Считается, что сей обычай с подвешиванием деревянных пенисов, призван успокоить мятежный дух погибшей девушки, и в то же время, приносящий хороший улов, — говорил он. – Такой своеобразный деревенский колорит может лечь в основу потрясающего спектакля.

— Бредовая идея. Неужели ты думаешь, что экстравагантные выходки деревенских жителей заинтересуют зрителей? Эти церемонии и взывания к небесам о богатом улове – заурядные сценки. Такое проделывали и в незапамятные времена древние охотники и рыбаки. Поэзией тут и не пахнет. Задача искусства – поиск идеи в потоке современной жизни.

 Мои слова привели друга в замешательство, будто его всего холодной водой окатили. Он даже притих на добрых полчаса. Но, придя в себя, он с упрямством вновь заговорил о «потрясающем материале». Затем достал из заднего кармана брюк сложенные страницы, вырванные из какого-то журнала. Расправил аккуратно на столе.

— Что, новая идея? – с насмешкой полюбопытствовал я.

— Это статья о Дуньхуане, — произнес негромко друг, при этом, лицо его и шея покраснели от излишней серьезности.

— Дуньхуан? – переспросил я.

— Ага. По-китайски произносится Дунхванг*. Это древний буддийский памятник на западе Китая. Целый комплекс, более тысячи храмов,  вырытых на скалах. Это священное место известно еще под названием Маккогуль.

__________________________________________

* Дуньхуан – оазис и город в китайской провинции Ганьсу, в древности служивший  воротами в Китай на Великом Шелковом пути. (Из Википедии)

Что-то такое я припоминал. Где-то раньше читал о Дуньхуане. Зацепив палочками кусочек жареного трепанга, я отправил в рот, и, жуя, сказал себе под нос, что это морское существо выращено в искусственных условиях.

Приятель был немного сконфужен не к месту упомянутым мной трепангом и даже немного сердит.

— Какая разница, в каких условиях его вырастили?! – бросил он. – Послушай, я говорю об очень важных вещах.  В пещерах Маккогуля такое большое количество статуй Будды и наскальных рисунков, что даже появилась наука, изучающая их. Понимаешь?

— А какое отношение имеет все это к нам? Ко мне, к тебе?

— Я как раз об этом, — важно подчеркнул он. – Затрагиваемый предмет должен иметь непосредственное отношение к нашим дням, иначе он лишен смысла.

В какой-то мере я был согласен с его доводами. Если подумать, на человека многое влияет и имеет к нему отношение то, о чем он даже и не подозревает. Взять хотя бы концепцию канадского философа Герберта Маршалла о «Глобальной деревне», прогнозирующую, что планета Земля превратится в скором времени в один населенный пункт, благодаря развитию телевидения и средств коммуникации.

 — Мое скромное мнение таково — ситуация будет меняться по мере того, с какой мотивацией и с какой точки зрения рассматривать данное событие, — говорил витиевато приятель. Он был готов и дальше бесконечно развивать засевшую в голове идею.

— Скромное мнение, говоришь? – передразнил я его.

—  Ну, ты, реквизитор! – вспылил друг. – Тебе все шутки! – И далее он добавил, что у меня нет чувства ответственности по отношению к корейской культуре, и что он, де совсем не видит перспективы роста у человека с консервативными взглядами в свои неполные 30 лет. Он употребил все имеющиеся выражения, чтобы устыдить меня, в итоге заключил, что я оказываю пагубное влияние на общество. В общем, приятель выглядел смешным в своей горячности. Мне хотелось рассмеяться, но, сдержавшись, кивнул ему:

— Ты прав. Успокойся.

— Вот что, старина, послушай, какое отношение все это имеет к нам, — продолжал с новым рвением приятель. – Ты ведь слышал о «Записках по Индии» Хе Чхо? Так они обнаружены в Дуньхуане.

— Хе Чхо? Ты говоришь о монахе эпохи Силла?

— Именно.

— Как его «Записки» оказались за тридевять земель, в китайской глуши?

— Вот об этом и речь! — заявил друг с победной твердостью в голосе и указал на лист журнала, где была помещена фотография с изображением золотой статуи Будды в каменной пещере. Я пригляделся. Рядом с Буддой стояли и другие статуи – Бодхисатвы и монаха. А на деревянных постаментах нарисованы цветными красками простой люд и лев, призванные охранять веру. На стенах лики — тысячи образов Будды*, а на потолке – небесная дева.

__________________________________________

*В буддизме считается, что существование одного мира продолжается в течении одной махакальпы, которая разделяется на четыре неисчислимые кальпы – каждая из них приравнивается к миллионам лет. Современная кальпа является буддакальпой и считается чрезвычайно счастливой, т.к. в течение всей кальпы должна появиться тысяча Будд. (Из Википедии)

  — Некий француз по имени Пельо вывез из этих пещер много древних реликтов, — продолжал приятель. – В том числе и «Записки» Хе Чхо.

— В самом деле? – невольно спросил я.

В сравнении с теми идеями и  «материалами», с которыми носился мой приятель последнее время, нынешняя история с монахом вызвала во мне некоторый интерес. Но все же я не понимал, к чему все это – песчаные горы в далеком Китае, пещеры… Если верить надписи под фотографией, эти пещеры были найдены в пустыне совершенно заброшенными и что их теперь отреставрировали.

— В Дуньхуане завершал свои записи монах Хе Чхо, — сказал приятель.

Мне неожиданно припомнилась книга «По следам Хе Чхо», которую я прочитал несколько лет назад. Ее автор был тоже монах по имени Чи Хен, проделавший длинный путь по Индии.  Там Чи Хен высказывал мысль, что все лишения, которые сопровождают путешественника в Индии — не просто выживание, а подлинный путь поиска истины, -«ты должен пить собственную мочу под палящим солнцем…»

Рассматривая гиперболизированный образ льва в пещере, я подумал, – а не сам ли Бодхисатва ездил верхом на этом диком животном, чтобы набраться мудрости?

В статье говорилось, что из более чем тысячи изначально существовавших пещер до настоящего времени дошли около шестисот и в четыреста девяносто из них сохранились статуи Будды и наскальные изображения.

Одни пещеры были предназначены для несения службы, а другие – для сна. Отмечалось, что такая схема устройства помещений в скалах берет начало из Индии и что подобный метод послужил в свое время прототипом для создания пещеры Соккурам близ корейского города Кёнджу*.

__________________________________________

*В Кёнджу на горе Тохамсан находится древнейший в Корее буддийский храм Пульгукса – свидетельство мастерства зодчих королевства Силла – его деревянные строения относятся к 16 веку, а каменные – к 8 веку, а также храм в гроте — Соккурам, который со всеми изваяниями вырублен внутри огромной скалы. (Из Википедии)

По грандиозному плану моего приятеля, будущий спектакль должен был строиться на фоне расписанной декорации с изображением пещер Дуньхуана, а главным рефреном пьесы с первых минут, как поднимется занавес, стала бы фигура медитирующего монаха Хе Чхо в скальном помещении. Стержнем постановки послужила бы история любви самого Хе Чхо. И что правильным было бы назвать спектакль «Любовь в Дуньхуане».

 — Ну, что скажешь?! – закончив длинную тираду, друг уставился на меня с горящими глазами.

— И где ты собираешься добыть эту историю любви монаха? – спросил я. – Тебе известна хоть малая ее толика?

Приятель весь изменился в лице. Чуть ли не тыча мне в глаза пальцем, он раскричался:

— Ты, невежа, пошевели мозгами! В тебе ни капли воображения! Надо видеть сценический образ… Почему, если речь идет о любви, то надо опускаться до обыкновенного животного времяпровождения мужчины и женщины в комнате мотеля? «Любовь в Дуньхуане» — это совсем другое! Это не история эроса, а история всеобъемлющей философии – любовь к ближнему. Любовь одаряющая, понимаешь?

Далее приятель стал доказывать, что отсутствие документов личной жизни Хе Чхо вовсе не станет препятствием для достижения сути. Что скитания монаха по миру в поисках истины можно усилить его несчастной любовью к чужеземной женщине.

— Вот настоящая человеческая история! – заключил друг.

— Мне это не понятно, — сказал я.

— Ну, ты, упрямец! Сегодня ночью, перед сном, положи руку на грудь и хорошенько подумай. Я тебе толкую – в контексте «Любви в Дуньхуане»  лежит природа любви, в сущности – борьба человека с самим собой. Такова общая концепция драмы…

Подобное частенько бывало, что приятель заводился, пытаясь раскрыть засевшую в голове идею, но проходило несколько дней, и он остывал. Так могло случиться и на сей раз, поэтому я не особо вникал в то, что он говорил.

 — А не лучше ли назвать пьесу не «Любовь в Дуньхуане», а «Любовь Дон Хуана»? – подтрунивал я над ним.

— Дон Хуан?

— Ну да. Испанец. Герой-любовник. Его еще называют Дон Жуан. Он без устали соблазнял женщин. Стоит рассказать о его амурных победах. Покажем на сцене гамму чувств, с использованием твоих нецензурных и крылатых выражений, в итоге – раскроем яркую бесподобную картину эроса

Приятелю явно не понравилась моя шутка, он даже пришел в некоторое замешательство, затем, совладав с собой, бросил:

— Но ты, все равно, подумай. Если не нравится название – поменяем. – С этими словами он сгреб со стола журнальные страницы, сложил и сунул их мне в карман. Потом позвал официантку, заказал еще бутылку сочжу.

Он выпил несколько рюмок одна за другой, с жадностью, будто дорвавшийся до воды путник в пустыне. Я тоже не отставал от него, верней, пытался придерживаться его темпа. В итоге – захмелел в мгновение ока. Мы оба набрались достаточно и даже были готовы уничтожить весь запас спиртного, хранящегося в забегаловке «Дом дафуне».

За дверью было слышно, как моя подружка спешно накрывает на стол – ее подгоняло время отправляться на работу. Я поднялся и проверил, не потерялась ли журнальная статья из кармана моего пиджака, накинутого на спинку кровати. Сложенные страницы были на месте. Я достал их, и, что-то нечленораздельное бормоча, вновь повалился на кровать.

«На Юго-Востоке Китая на расстоянии приблизительно  пятидесяти ли* от местности Дуньхуан провинции Ганьсу простираются горы Менгсасан**. Отсюда до Пекина четыре тысячи километров, которые в пересчете на ли составят ровно десять тысяч.

__________________________________________

*Ли – мера длины. 1 ли равен около 400 метрам.

** Менгсасан или Миншашань переводится как «гора поющего песка». (Из Википедии)

Поскольку горы Менгсасан сплошь из песка, то человек, поднявшийся на вершину, заметит, как под ногами оседает почва. Гребень горы – острый – отсюда слышно, как ветер поёт голосом флейты. На восточном краю Менгсасана, прямо в центре пустыни и находится Маккогуль – скальные пещеры, созданные на протяжении тысячи лет во времена правления десяти королевских династий.

Места эти были известны еще под другим названием – «Пещеры тысячи Будд» — которые вначале претерпели влияние ряда стран, граничащих с Китаем на западе, но позже с наступлением правления династии Тан*, они стали являть суть китайского искусства.

__________________________________________

*Династия Тан (618 – 907 г.г.) Китайская императорская династия, основанная Ли Юанем. Именно эпоха династии Тан традиционно считается в Китае периодом наивысшего могущества страны, когда она опережала все страны мира в своем развитии.

    Мир и порядок в стране позволили сосредоточить все силы народа на благо Китая. Процветали сельское хозяйство, кустарные ремесла и торговля. Новых успехов достигла технология ткацких ремесел, красильного дела, гончарного производства, металлургии, кораблестроения. Вся страна покрылась сетью сухопутных и водных путей сообщения. Китай установил широкие экономические и культурные связи с Японией, Кореей, Индией, Персией, Аравией и другими государствами.    (Из Википедии)

В 1898 году смотритель пещер, даос, по имени Ванг Воннок, переписывая бумаги, заметил, что дым от трубки, которую он курил, странным образом растворяется в стене пещеры. Он внимательно осмотрел стену и заметил в ней щель, — которая наталкивала на мысль о тайнике. Тогда смотритель взял инструменты и начал долбить стену, откалывать куски камней, один за другим, — в результате, действительно, обнаружилась секретная ниша, в которой были сложены многочисленные свитки со священными письменами.

Слух о находке мгновенно распространился по Китаю и за его пределы. Ценнейшие реликты подверглись расхищению искателями кладов и просто разбойниками.

Русская экспедиция во главе с Обручевым в 1905 году наведалась в Маккуголь, следом устремилась английская экспедиция Стейна, затем через год – французская, во главе с Пелью и — японская, с Одани. Появилось даже так называемое Дуньхвановедение, — люди, ставящие задачу изучать реликты, попросту расхищали их.

В настоящее время в Дуньхуане находились 492 каменные пещеры, — сохранившиеся в них скульптуры и настенная живопись были свидетелями эпохи правления династии Тан, и других – династий Суй и Вей, эпохи пяти династий и десяти царств, династий Западной Ся, династий Юань и Цин** и так далее.

__________________________________________

*Пять династий и десять царств (907 – 960 г.г.) – эпоха политических переворотов в Китае, начавшаяся со свержением династии Тан и закончившаяся установлением династии Сун. За это время на севере страны было основано более 12 независимых царств. Однако принято называть только десять государственных образований, отсюда и название периода «Десяти царств».

**Династия Цин – последняя династия монархического Китая. Была основана в 1616 г. маньчжурским кланом Айсин Гёро на территории современного северо-восточного Китая, называвшегося тогда Маньчжурией. В течение 30 лет под ее властью оказался весь Китай и часть Средней Азии, после чего была провозглашена «Великая Цинская Империя».  (Из Википедии)

Существовали три теорий основания каменных пещер Дуньхуана. Первая – пещеры созданы в 303 году до н.э. во времена существования государства Цзинь*, в котором правил император Хуэй-Ди. Вторая – пещеры появились на девятом году правления Юнхе в государстве Восточная Цзинь. Третью теорию построил некий монах Накчун, по которому пещеры появились в 366 году до н.э. во времена правления императора Цзинь Юань.

Каменных и глиняных статуй в 492-х пещерах насчитывает две тысячи четыреста пятнадцать единиц, а настенная живопись – если ее объединить рядом – достигнет пяти метров в высоту и двадцати пяти километров в длину.

Большинство статуй изготовлены из смеси глины, песка и измельченного камня. Настенная живопись выполнена на предварительно покрытом грунте. Как показали исследования, статуи делались следующим образом: деревянный каркас обматывался соломенной веревкой, на него клали тестообразную глину, слой за слоем, — придавали необходимую форму, последним наносился слой белой глины, по высыхании которой, приступали к раскрашиванию красками и золотом. Много статуй разрушилось от воздействия природной стихии вместе с пещерами, но среди дошедших до нашего времени, самая старая статуя относится к первой половине пятого века эпохи государства Северная Янь**.

Следует отметить, что статуи, в зависимости  от времени правления той или иной династий, менялись в стиле исполнения, они, к примеру, дополнялись индийским стилем, и имели влияние других стран, граничащих с Китаем на западе. Такое положение сохранялось и в эпоху династии Северная Вэй***, пришедшей на смену эпохи Северной Янь. Такой смешанный стиль изготовления статуй сохранялся до 6 века, затем стиль стал чисто китайским – и во времена правлений династий Ци, Северной Чжоу, Суй и Тан. Особенно в эпоху правления династии Тан, буддийское искусство наряду с укреплением государственной мощи, достигло ярчайшего расцвета, следствием чего было создано великое множество шедевров.

__________________________________________

*Государство Цзинь (265 – 420 г.г.) – одна из Шести династий, основана военачальником Сыма Янем.

** Северная Янь (409 – 436) – государство, возникшее на севере Китая.

***Северная Вэй (386 – 534 г.г.) – династия, наиболее известная объединением Северного Китая, широко финансировала развитие искусства. (Из Википедии)

Что касается наскальной живописи – она тоже подверглась влиянию других культур – Индии, и стран, граничащих с Китаем на западе — преодолевшая эпоху Сунь и период правления династии Тан, — она стала ослепительно красивой, демонстрировала венец реализма. С огромной силой раскрывала содержание буддийских священных писаний, и являла собой образ необыкновенного, мистического, идеального мира…»

Закончив читать статью, я взглянул на репродукцию. «Странно, — молвил я себе, — с чего это древние монахи-художники вздумали создать сцену охоты?» «Ба! Так ведь подобные рисунки есть и на стенах склепа-кургана времен Когурё*!» — мелькнуло у меня в голове. На фото был заснят свод каменной пещеры с рисунком периода правления династии Западная Вэй – воин, скачущий на коне, целится из лука в тигра – сюжет разворачивался в долине бегущих оленей. Несмотря на то, что животные нарисованы абстрактно, — лошадь больше напоминала кабана, а тигр дракона – от картины веяло живой динамикой и драматизмом.

__________________________________________

*Когурё (37 год до н.э.- 668 год) – находилось на территории средней и северной части корейского полуострова, а также в южной части Маньчжурии.

В 612 году Когурё отразило завоевательный поход китайской Суйской династии, что привело к ее распаду.

Государственной идеологией Когурё было конфуцианство, пришедшее в 4 веке из Китая. Почти одновременно в качестве общегосударственной религии утверждается буддизм. (Из Википедии)

— Что, проснулся? Ну и набрался ты, однако, вчера! – подружка моя внесла в комнату круглый пластиковый столик, смерила меня испытующе-осуждающим взглядом. – Неужели не помнишь?

Я и правда, ничего не помнил, или, верней сказать, вчерашняя история была раскидана в моей голове на неясные фрагменты. Возможно, в одном из них скрывался мой незавидный проступок. От ощущения вины у меня даже слегка закололо в груди.

— Гм… — только и проговорил я.

— Сама удивляюсь собственному терпению. Почти полночи слушать невнятную болтовню про какой-то Дуньхуан, монахов и пещеры…

Чтобы не встречаться с девушкой взглядом, я укрылся с головой одеялом. Да уж, вчерашнее событие начало немного проясняться в мозгу, вспомнилось и то, как горячо распалялся я перед девушкой о «потрясающих материалах» моего приятеля, над которыми сам всегда смеялся, не принимая их всерьез.

— И что означает — «Девушка желает»? – спросила она.

— А?

— Ну, ты вчера говорил. А дальше – чем больше в лес, тем больше дров.

— Дай, пожалуйста, попить.

— Не увиливай.

Я что-то промычал в ответ, меня и в самом деле мучила жажда.

 — Вон же, вода, рядом с тобой.

У изголовья кровати, на деревянном ящике стоял чайник.  Я присел и буквально опустошил его.

— Ты случайно не натворил чего?

— Что, значит, натворил?

— Ну, мало ли… Объяснишь ты, наконец, кто такой Дон Хуан и девушка, которая желает?

Я хотел было осадить ее, но стерпел, поскольку не знал, что же в самом деле вчера произошло, оттого на душе было противно, а во рту стояла горечь. Но я ответил подруге, что все мои слова – это лишь попытка обобщения существующего положения вещей и что, мол, многие современные девушки не блещут своими манерами.

А подруга моя, в свою очередь, смягчила свой тон и заметила, что, хотя она и начала этот разговор, но вовсе не по причине каких-то подозрений. И кивнула примиряющее:

— Садись за стол.

— Что-то не хочется. А ты ешь, тебе ведь на работу надо.

— Ты забыл, я к врачу на прием записалась. А анализы необходимо сдавать на голодный желудок.

Подруга начала собираться. Я, действительно, забыл, что она сегодня намеревалась заскочить в больницу. Меня тошнило от вчерашнего, я скорчился под одеялом.

— Ты еще говорил про Ундид-ни, что это такое? – спросила подруга как между прочим, усевшись на полу и надевая колготки.

          — Вот пристала… — проговорил я, закрыв глаза.

          — Неужели? А не наоборот? Не ты ли ночью прицепился ко мне, как не знаю, кто и уговаривал выслушать тебя?

      Вот уж чего не помнил, того не помнил, что я наговорил прошлой ночью. Тот совершенный проступок, вероятно, стоил того, чтобы быть в положении допрашиваемого. Мне ничего не оставалось, как смиренно ждать, когда она уйдет

      — Отец – индеец? Кто индеец? Я не поняла ….

      Казалось — она подтрунивала надо мной. А я стал понимать, что всему причиной послужил злосчастный «материал» друга, — отсюда все проблемы. Приятель утверждал, что индейцы – это ответвление этносов, пришедших из Азии, а точней, из Монголии. И что название племени апачи произошло от корейского слова абочжи – отец. И в продолжении своих будущих планов, друг говорил, что пьеса под названием «Абочжиы мурып пё» — «Коленная чашка отца» могла бы стать драматической историей, рассказывающей о трагедии индейцев, уничтоженных в бойне на речке Вундед-Ни американскими войсками. Да, так все и говорил друг, и его идеи я подхватил, несмотря на то, что изрядно выпил. А моей подруге моя болтовня совершенно не была понятна, вот отчего она и наседала на меня.

     — Видишь ли, речь шла об американских индейцах, — попытался я ей объяснить, — что они пришли из Азии…

    — Гм… Ты еще твердил о слезах Ундид-Ни…

    — В самом деле?

    — Ну да, по-твоему, выходит – речка плакала, — подруга смерила меня насмешливым взглядом.

    Мне стало не по себе оттого, что вчера я дал маху, и, должно быть, выглядел в глазах подруги полным идиотом. Но я казался быть глубоко озабоченным серьезностью обстоятельства, и что вчерашняя моя болтовня не пустой звук. Я посчитал справедливым объясниться:

      — Словосочетание Ундид-Ни в другой транскрипции означает, как раненное колено. На самом деле это географическое название. Место, где произошло кровавое сражение индейцев с белыми. Там все погибли.

      Я повторил сказанное вчера моим приятелем. А подруга взглянула на меня с недоумением:

      — Скажи на милость, какое отношение все это имеет к тебе?

Дело было запутанным, внутренне я был согласен с ней. Она отреагировала так, как и должна была отреагировать. Но ее вопрос почему-то рассердил меня.

— Ты испытываешь мое терпение. Не лучше ли тебе помолчать в данной ситуации? По той простой причине, что я мужчина, а ты – женщина.

—  Хорошо тебе… – парировала она язвительно. А у меня внутри все клокотало. Меня понесло:

      — Послушай! Я не намерен с утра выслушивать твои неуместные замечания.  Я лишь говорил тебе, что индейцы — монгольского происхождения. Вот и все.

      — Ну да, а для чего? – лицо подруги оставалось непроницаемым, хотя и с некоторым оттенком недовольства.

      — Ты просто раздражена, что я выпил.

—  Продолжай. Вчера я тоже опоздала на работу.

     Она посмотрелась в зеркало, накрыла газетой еду на столике, застегнула молнию винилового шкафа, где хранилась одежда.

      — Речь шла о монголах, ведь так? – я встал с кровати, подошел к ней вплотную. —  А кто такие монголы?

      — Должно быть, индейцы, — сказала она спокойно. Я едва не подпрыгнул от злости.

      — Что?! Монголы – индейцы?! Я разве это говорил?!

— А разве нет?

— Когда это было?!

— Успокойся. Ты просто не помнишь.

      — Эта женщина меня просто убивает! – в сердцах я ударил себя в грудь ладонью.

      — Неужто? – она проявляла хладнокровие.

      — Слушай меня внимательно! Кто такие монголы? – Я взял ее за подбородок и развернул лицо в мою сторону.

—  Индейцы, — сказала она. Я махнул рукой и опустился на кровать. Теперь я сердился на себя. Не нужно было поддерживать этот разговор, следовало повернуться к ней спиной и закрыть глаза.

      — Хорошо, — бросил я, вздохнув. – Но тебе ведь известно о характерной особенности монголоидной расы. Я имею ввиду синеватое пятно на теле у детей, а именно – на спинке, где смыкаются ягодицы. Это пятно свойственно только монголоидной расе. А мы, корейцы монголоиды. Речь о нас, понимаешь?

      — Я это от тебя уже слышала.

      — Ладно. Тогда ты помнишь, что я говорил о монголах?

      — Ты сказал, что корейцы произошли от монголов.

      — Погоди. В таком случае, откуда ты взяла, что мы – индейцы?

      Подруга, несколько озадаченная, взглянула на меня, она, вероятно подумала, – я пускаю в ход другую уловку.

      — Ну чего молчишь? Ты давеча сказала, что монголы — индейцы.

      — Не я это говорила, а ты! — парировала она, сердясь.

      — Ты слушала невнимательно. Я говорил, что американские индейцы вышли из Монголии. А не наоборот. Понятно?

      В горле у меня пересохло, я о облизнул губы. В сложившейся ситуации была моя вина. К чему было развивать тему? Ведь «материал» друга меня ничуть не интересовал. И даже если весь этот сыр-бор с индейцами-монголами имел научную подоплеку, какое мне было дело до всего этого? Следовательно, баста. Теме конец. Моя подруга, похоже, тоже смекнула, что разговор исчерпан.

      — Увидимся вечером? – спросила она, надевая на руку часы. Я вспомнил, что мы собирались вместе поужинать.

      — Да, конечно, — кивнул я и достал из кармана рубашки пачку сигарет.

      — Где встретимся?

      —  Мы умираем в ссоре, — проговорил я невпопад. –Совместная жизнь – могила.

      — Мне надо торопиться.

      — Гм… Пожалуй, в той чайной, где мы приняли решение жить вместе… Как же она называется…

      — Неважно. Значит, в семь часов? Тогда до встречи!

      — Пока!

      Она задержалась у двери, надевая туфли. Туфли она купила не удачно, они были ей неудобны.

       — Ладно, не опоздай! – на прощание, она показала мне язык и исчезла.

      Я выкурил сигарету и повалился на кровать. И время вместе со мной свалилось, перевернулось вверх тормашками. Предаваться фантазиям о неопределенном будущем мне не хотелось, голова моя отяжелела, а затылок онемел. Сознание затуманилось. Я заставил себя уснуть. Сон мой был прерывистым, я то просыпался, то вновь засыпал. Как бы там ни было, но я проспал достаточно долго. В комнату из окна просачивался призрачный свет.

      Перед тем, как идти в чайную, я мог еще повидаться с приятелем.

Мой друг сидел в своей студии, в помещений, арендованном его зятем-бизнесменом, огороженном фанерными листами от второй половины комнаты, и смотрел по телевизору какой-то видеофильм в компании молодых людей, — то были, если можно так выразиться, его ученики – их всех объединяла любовь к театру.

      — О, пришел?! – воскликнул приятель, увидев меня. – Давай, садись.

      Он был поглощен происходящим на экране – это был «Бонгсан» — традиционный танец в масках.

      Я пристроился в углу и закурил. Спустя некоторое время, друг подсел ко мне, спросил:

         — Ты вчера нормально добрался домой?

         — Конечно, — сказал я.

         — Принимая во внимание тот факт, что сегодня ты появился опять, — продолжал приятель, отвлекшись от экрана телевизора, — следует понимать, что ты пребываешь под большим впечатлением от вчерашнего вечера, а точней, от моего рассказа. Не так ли?  — Он широко улыбался.

         — У меня встреча с женой, — сказал я спокойно. – Есть немного времени, вот и зашел.

         — Гм… Женщину, что ты называешь женой, ты видишь каждый день… Она, что, ушла?

         — Ушла.

         Эту видеокассету с танцем я видел несколько раз. Теперь ее смотрела компания молодых любителей театра с очень серьезными лицами и блестящими глазами.

      Танцор на экране изображал пьяницу Чвибари, тот был одет в красные штаны и красный жакет с зелеными рукавами. Лицо его закрывала оранжевая маска с черными и белыми точками, а на поясе висела куча звенящих колокольчиков. Другие действующие лица – тоже в масках, мужчина Ночанг и девушка-дворянка Сому.

     Сюжет незатейлив, — Чвибари, танцуя и кривляясь, пытается заманить и соблазнить Сому. Этому мешает Ночанг, — каждый раз, когда Чвибари приближается к девушке, он бьет его. Чвибари сравнивает Ночанга с привидением, и постепенно борьба между ними ужесточается. Но в конечном итоге, Чвибари прогоняет Ночанга и завоевывает Сому. Сому одета в красную юбку и в кофту с разноцветными рукавами. Кисти рук ее закрывали длинные белые нарукавники. Волосы девушки собраны на затылке и приколоты большой шпилькой. А макушку головы украшала маленькая коронка – чокдури. Выделялись ярко накрашенные губы на белой маске, которые выглядели особенно чувственными.

      — Ты еще не обедал? – поинтересовался друг.

      — Знаешь который сейчас час?

      — Ладно… Подожди еще немного. Мы скоро закончим.

      Мне следовало отдать должное приятелю за его энтузиазм. Еще совсем недавно он увлекся танцем с масками, а вот уже прививает интерес к нему молодых ребят-студентов.

      — А теперь, давайте, посмотрим второй сюжет, — сказал публике мой друг и вставил в магнитофон другую кассету.  На экране появился танцующий человек в серой одежде.

      — Это мокчунг, буддийский монах? – спросил один из студентов, проявляя свою осведомленность.

      — Верно. Это мокчунг. В традиционном танце Бонсанг он играет очень важную роль. Прошу вас быть внимательными. Танец, который сейчас исполнит мокчунг, задаст весь ритм остальным действующим лицам. Обратите внимание, как двигается он.

      Ноги монаха располагались на ширине плеч, а обе руки выглядели удлиненными за счет белых нарукавников. Встав на носки, мокчунг вытянулся, и, разворачиваясь, взмахнул руками. Нарукавники стали описывать дуги. Вернувшись на изначальную позицию, монах плавно двинулся вперед.

      — Это первая фаза движений, — сказал студентам мой друг. – Вторая фаза… Танцующий приседает, его колени вот-вот коснутся пола… Затем он возвращается к первой позиции… Хочу обратить ваше внимание, что в любом танце с масками, движения танцующих кажутся весьма простыми, но это не так, — они сложны, при этом не будем забывать, как музыкальное сопровождение следует за ними.

      Занятие затягивалось и надеяться на то, что оно завершится так скоро, не приходилось.

      Мой друг жил неопределенной творческой жизнью режиссера. Он окончил университет пять лет назад, но ничего стоящего на сцене еще не поставил. Как я уже говорил выше, ни одного его спектакля я не видел. Но слышал, что прежде он сделал пару постановок, — «Наш городок» по пьесе Торнтона Уайлдера и «Стеклянный зверинец» Теннеси Уильямса. И говорили, что получились они весьма оригинальными. Что касается новых спектаклей, то дальше разговоров и идей, ничего не сдвинулось. А планов у приятеля было хоть отбавляй, не говоря уж об увлечениях и интересах. Взять хотя бы Бонсан — танец с масками. Чего ради он им увлекся? Ведь Бонсан вызывал в нем двойственное чувство – беспокойства и противоречия. По его мнению, большинство университетов, пропагандирующее Бонсан, не столько отражает традиционное искусство, а сколько использует юмор и сатиру как орудие критики окружающей реальности. Друг утверждал, что актеры в масках пользовались известной свободой, позволяющей им хулить и критиковать представителей знати, когда как с молчаливого согласия самой знати, они позволяли себе эту свободу. Поэтому важно знать, что изначально танец хранил в себе замечательную согласованность двух сторон. Оттого он говорил, что искусство Бонсана требует иной точки зрения в сохранении наследия.

      Конечно, само собой разумеется, что воззрения друга шли в противоречие со взглядами университетских профессоров. Но между тем, я бы не сказал, что приятель мой всецело и всерьез предан танцу с масками.

Я даже однажды предложил ему создать некий Совет единомышленников по Бонсану, который бы выработал свод предписаний для университетских факультетов искусства танца. На что друг тогда лишь усмехнулся, не сказав ни слова.

      — Давайте, еще раз посмотрим самое важное движение монаха, — говорил друг, повернувшись к студентам. — Помните, что этот танец – блестящее выражение мужского восторга, он отражает гармонию между бесовской маской мокчунга и ритмом его телодвижений.

На экране появилось второе действующее лицо –человек в маске льва.

— Не обращайте внимания на льва, смотрите на монаха.

Под размеренные удары барабана, монах поднял правую ногу до прямого угла, развел в стороны руки и пружинисто стал покачиваться на левой ноге.

— Видите, мокчунг трясет головой, — сказал мой друг, — он трясет маской, нагоняя страх на окружающих.

Монах вскинул руку из-за головы, длинный нарукавник, следуя ее движению, описал дугу.

Лев в стороне ходил взад-вперед.

Барабан вдарил громко, обозначая следующий такт. Монах принял исходную позицию, опустил поднятую ногу. И плавно завел кисть правой руки за спину, а левую руку выдвинул перед собой. Далее мокчунг повторил движения первой фазы – поднял левую ногу до прямого угла, а всю тяжесть тела перенес на правую ногу…

— Последние ритмы танца, — сказал приятель. –Третий и четвертый фазы противоположны первому и второму…

          Я тоже, как и студенты, уставился в мерцающий экран  телевизора. Мне вдруг сделалось грустно. Я представил, что это мой друг сейчас демонстрирует танец и выступает в роли мокчунга, надев на лицо маску.

     Почему танец навеял на меня чувство грусти? В чем крылась причина? Если танец призван порицать зло и приветствовать радость, то причин грустить не было вовсе. А может, все дело в маске? Независимо от того, кто играл на сцене, — мужчина в роли злодея или женщина — в роли кокетки, — маски на их лицах всегда оставались печальными. Возможно, они и подействовали на меня.

      Я затянулся сигаретой, и ощутил, как дым проник в самые отдаленные уголки легочных альвеол. Я подумал о втором действующем лице – льве. Актер в маске льва бродил в стороне, как неприкаянный. Он был печален, потому что была печальна его маска. Я тут вспомнил, что лев был фигурой популярным в старые времена и его часто изображали на стенах пещер Дуньхуана.

    Когда я впервые увидел сюжет с танцующим львом, меня охватило необычайное чувство, словно встретил чудо. Это животное никогда не встретишь на территории Кореи, в отличие от тигра или медведя, и тот факт, что он, лев хорошо ладил с людьми – пусть и на сцене – повергло меня в замешательство. Я был невероятно сконфужен привлекательностью чужеродной экзотики. Даже обезьяна, да что там обезьяна, — никакой другой заморский зверь не мог вызвать во мне такого чувства.

      Надо сказать, что и впоследствии, захаживая в студию приятеля, я видел видеосюжеты, где артисты в маске льва с развевающей гривой, появлялись в танцах западного побережья Каннёнг и Кирин, что на севере Кореи, провинции Хванхэдо, но еще в представлениях самодеятельной труппы из Суёнга и в спектакле клоунов из местности Тхонёнг, что в провинции Кенсангдо, Юга Кореи.

      Справедливости ради, надо заметить, что первое представление со львом, я встречал еще раньше. Это случилось, когда я был еще совсем маленьким. После ранней кончины отца, меня приютил дядя, папин младший брат. Он родился и вырос на Севере Кореи, в местечке Чхори, что в провинции Пукчхонг. Дядя был весельчак и любитель устраивать всякие забавы. Во время войны он в числе беженцев оказался на Юге и часто тосковал по родным краям. В нашем поселке было много беженцев из Пукчхонга, и они однажды организовали представление, танец в масках – среди которых был и лев. Это было волнующее зрелище. У льва – устрашающая квадратная морда, а обнаженное по пояс тело танцора разукрашено разноцветными красками. Музыканты одеты в традиционные костюмы, подпоясаны красными, синими и желтыми полосками ткани, а головы их украшали белые шапочки конической формы. Музыканты играли на бамбуковых флейтах — тунхсэ и традиционных барабанах – буках. На импровизированной сцене веселились актеры, они изображали дворянина – янбана, странствующего монаха, придворную артистку – кисен и крестьянина. Толпа танцующих окружила льва, пыталась поймать его. Лев не давался им, падал, вновь поднимался, и, в свою очередь, разъяренный, хватал кого ни попадя и терзал его. Лев был ловкий, он выделывал потрясающие трюки. В конце концов, оставив схватку, толпа вместе со львом принялась веселиться, вовлекая в круг и зрителей. И в это время, не знаю, каким образом, я, вдруг, очутился на спине танцующего льва. Оказалось – это дядя усадил меня на хребет зверя. Стоит ли говорить, как я был невероятно напуган. Хотя и знал, что это человек играл льва.

      — Живи долго, дядюшка! – прокричал мне шутливо кто-то из толпы. – Это хороший знак! Раз сумел сесть на льва, значит, будешь долго жить!

      Я, малыш, предался общему веселью, — и сучил ногами от страха и одновременно визжал, радуясь.

      Мой дядя умер, не дожив и до шестидесяти. Я тогда, в детстве, решил, что он умер так рано потому, что ему ни разу не довелось сидеть верхом на льве.

      Позже, этот пукчонгский спектакль со львом, но уже в исполнении настоящих артистов, я увидел в студии друга на экране телевизора. И тогда, помнится, я задал приятелю вопрос:

      — Как ты думаешь, отчего лев задействован в представлениях корейцев, когда как он никогда не обитал в нашей стране?

      — А это вовсе не лев, хе-хе… — с ироничным смешком, ответил тот.

      — То есть?

      — Все зрители видят льва, но то лишь своеобразная форма. Человек лишь на время одолжил у льва его образ. Здесь присутствует некий символизм.

      — Неужели?

      — Ага.

      Возможно, приятель был прав. Но мне его взгляд показался слишком прямолинейным и однобоким. Нет, я с ним не был полностью согласен, ведь непонятное явление не может быть символичным. Как бы там ни было, но лев в пукчхонском спектакле играл главную роль. И простым объяснением, какое выложил друг, тут не обойтись. Возможно, он просто шутил. Но я-то принял все всерьез. И такой ответ меня не устраивал. Здесь крылась другая тайна.

      Конечно, ясное дело, что настоящий живой лев никогда не стал бы танцевать с людьми. Зачем ему это надо? Здесь я был с другом солидарен. Но его слова повергли меня в шок. Он повел себя так, как если бы я пред ним – ребенок, школьник, который сам должен находить ответы на интересующие вопросы.

     Ладно, попробую разобраться… Мне казалось, что танец со львом пришел в Корею в стародавние времена из стран, граничащих с Китаем на западе, — танец сделался популярным у нас именно в эпоху королевства Силла и имел короткое название – Санэ.  Жители Силла принимали эти массовые представления с масками льва одним из Пяти достижений – Оги. В Оги, кроме Санэ, входили: «Кымхван» — игра с подкидыванием каменных или металлических шаров; «Вольчон» — танец с масками, пародирующий людские пороки, алчность, жадность, жестокость, тупость; «Дэмён» — игра с вовлечением в круг множества зрителей; «Сокдок» — танец с ярко разукрашенными глиняными масками, — который, как я слышал, родился в древнем государстве Согдиана, в месте, где нынче располагаются города Ташкент и Самарканд. Таким образом, становится ясно, что во всех представленях, за исключением «Кымхвана» — игры с шарами, — фигурировали маски. Постепенно эти танцы эволюционировали и стали называться по-разному. В эпоху династии Корё – Сандэчабхи, а в эпоху Чосон – Нарэчабхи. Короче говоря, в эти представления корейцы вкладывали свои чаяния и надежды, радость и печаль, любовь и разочарования, юмор, слезы и прочее.

      Я однажды прочел в одном журнале историю некой женщины по имени Кым Ок, жившей в эпоху Чосон. Из статьи следовало, что Кым Ок сыграла важную роль в формировании танца с масками под названием «Кангнёнг», который впоследствии снискал славу не только в провинции Кванхэдо, но и распространился далеко за ее пределами. Кым Ок была кисен при дворе правителя Западного побережья, обладала выдающимися талантами в пении и танцах. Но после аннексии Кореи Японией, двор правителя был распущен, и Кым Ок переехала в местечко Кангнёнг, где собрала энтузиастов и начала им преподавать искусство танца. Таким образом, необычный стиль танца Кым Ок, который так пришелся по душе местным жителям, люди окрестили кангнёнским. Суть ее стиля заключалась в том, что танцы Кым Ок отражали окружающую действительность и были наполнены жизнью, чувствами и страстью.

        Там же в журнале я наткнулся на другую статью, — не статью даже, а целое повествование, которое так или иначе касалось Кым Ок. «В городке Хечжу, где прежде жила кисен Кым Ок, произошла следующее событие, — начинался рассказ. — Некий юноша, буддийский монах, убил человека и, боясь преследований, кинулся в бега. Он убил мужчину, надругавшегося над его сестрой. А дело было так, — когда страну захватили японцы, нашелся в округе подлец, прислуживавший им, он корчил из себя важную персону, унижал соплеменников и отбирал у слабых имущество. А еще он открыто приставал к одной  миловидной девушке, и, — подкараулив ее в безлюдном месте, изнасиловал. Девушка не вынесла унижения и приняла яд. Умерла она на руках брата, который молил небеса, чтобы сестра выжила. В ту ночь печально кричала в лесу сова, и это уханье ночной птицы напоминало шаманский клич, призванный очистить душу умирающей. Молодой монах стиснул зубы. Он похоронил сестру, и в тот же день выследил насильника, и одним ударом ножа убил его. Затем собрал вещи и вышел из дома, — на пороге он бросил взгляд на рисунок, приклеенный на стене, где был изображен Чхоёнг – сын короля драконов – покровителя простых людей, неустанно стерегущий  покой домочадцев от злых, темных сил. Эту картину когда-то нарисовал его отец. Он подумал тогда, — Чхоёнг не уберег мою сестру от сил зла.

      В темном небе ярко светила луна, монах шел, куда глаза глядят, подальше от людского жилья, теперь он остался совсем один на белом свете и ему было уже все равно, что с ним будет. Он шагал, не различая дороги, и видел пред собою лишь образ сестры. Люди говорили, что она была очень хороша собой и совсем не походила на дочь обыкновенного крестьянина. Стало быть, красота повинна в случившемся? Красота стала причиной трагедии? Не будь сестра такой красивой, то и смерть не постигла бы ее? Парень шел в ночи, не замечая ничего вокруг. Он услышал вдруг песню, доносящуюся из глубины своей души. «О, мой малыш, милый мальчик!.. Как ты сладко спишь…» Эту колыбельную песню пела ему мама, когда он был маленьким. А вокруг темнели горы и деревья, и эта окружающая необъятная тишина вселенской скорбью наполняла его одинокое сердце.

      — У-у-у-у-а-а-у-у!..

     Сквозь вязкую темноту ночи доносился совиный крик. Много раз он слышал это уханье, которое никогда не спутаешь с голосом другой птицы. В народе говорилось, что каждый год сова оповещает своим криком о приближении Дано – пятом дне пятого месяца, — наивысшем расцвете Весны – когда наливаются тугие колоски ячменя на полях. А молодому монаху никогда не нравился совиный крик, он вселял в его душу непонятную тревогу.

      Юноше нравилась кисен Кым Ок, ему всегда было приятно встречать ее на улице, но он никогда не смел с ней заговорить, и, лишь подолгу, украдкой, наблюдал, как та удаляется красивой походкой. И теперь, сопровождаемый совиным криком, монах с тоской думал о сестре, трагически погибшей и о кисен Кым Ок, неизвестно куда пропавшей.

      — У-у-у-а-а-у-у-у!.. – доносилось вновь издалека. И где-то рядом, в траве зашуршали мыши. А пред глазами его в смоляной темени ночи появился милый образ Кым Ок, — лицо ее и тонкий стан, точно цветок лотоса на фоне синего пруда. Когда же это было?.. Он вспомнил один из теплых дней весеннего праздника Дано. Артисты давали представление на открытой площадке. Кым Ок была среди них, — в то время слава и популярность танцовщицы достигли пика. Танцевальная труппа в масках, лицедействуя, кружила в ярком калейдоскопе. Какой-то актер со зловещей неподвижной маской на лице, держал Кым Ок в своих объятиях. И видеть это парню было неприятно и даже больно. А Кым Ок пребывала в своей стихии, казалось, еще немного и она взмоет над толпой восторженных зрителей, закружится в воздухе подобно птице. Молодой монах заворожено уставился на разворачивающее действо, которое доселе нигде прежде не наблюдал, – ему казалось, что Кым Ок не просто переживает свой образ в танце, а приносит себя в жертву толпе, не только толпе, но и самих танцующих. Танцующих в масках, алчущих ее крови.

      Вот человек в маске льва, — на нем одежда из листьев бамбука, бумаги и кусков материй, — играет соблазнителя, шамана Тхарёна, выделывал замысловатые телодвижения под шаманский бой барабанов. Вот другой актер, в маске обезьяны, кривлялся, — лицо его, верней, маска вся покраснела от натуги, — подскакивает к Кым Ок и дразнит ее. Костюм на обезьяне соответствующий, — красные штаны, красный жакет, и синие полосы на рукавах. Вот следующая группа актеров – мальтуги – их лица закрывают оранжевые маски, а одеты они в белые шаровары и алых безрукавки с длинными рукавами, подвязаны желтыми поясами. Мальтуги дурачатся, машут руками, бегут к центру площадки, где сталкиваются с другими действующими лицами. Танцоры выражают удивление, застывают на некоторое время без движений, затем разбегаются, совершают круг и снова устремляются к середине импровизированной сцены. Так повторяется несколько раз. После чего танцующие пускаются в пляс, в котором проглядываются элементы народного танца тотори-тарён. При этом звуки шаманского бубна нарастают в бешенном ритме. И в это время появляется важное лицо – буддийский монах мокчунг, с конической шапкой на голове, одетый в балахон, обутый в сандалии.

      — Хеккара! Хеккара! – издает он отрывисто и резко, уводя танцующих за собой. И толпа зрителей, испуская радостные возгласы, устремляется вслед за ними. Шумное пестрое  шествие вначале возглавляет шаман, но вскоре его заменяют скоморохи-мальтуги, а тех, в свою очередь, — лев, льва – обезьяна, обезьяну – мокчунг, мокчунга – сангчва (монах-подмастерье), сангчва – носынг (старый монах), носынг – сому (соблазнительница), сому – чвибари (пьяница), чвибари – янбан (аристократ, дворянин), янбан – ёнгам (старец), ёнгам – хальми (старушка)… Замыкают танцоров музыканты. Скопище людей движется по улице городка, делает большой круг и возвращается на площадь, где сооружается костер, и представление возобновляется с новой силой и длится до рассвета. Трое суток длится представление на площади. Таким образом, все эти дни и ночи, уездный городок пребывает в возбуждений. И пребывает в волнений все это время юноша, присутствием Кым Ок, — ведь она рядом и так великолепен ее танец! Разве мог он вообразить себе такого счастья? Не сон ли это? Как благодарен он Дано – пятому дню пятого месяца! Месяц май для него просто счастливый!  Как он ждал этого дня! И впредь, каждый год, он будет жить в ожидании… А ожидание окажется для него просто невыносимым, ожидание – точно яд, медленно разрушающий все его существо. Но час наступит! На площади зазвучит вновь музыка, народ возликует, будет веселиться, петь, ходить по канату, выделывать акробатические трюки… И конечно, он увидит ее – Кым Ок! Он впервые увидел ее в детстве и с тех пор желание встречи с молодой кисен лишь разгоралось все сильней и сильней. Он повзрослел, стал юношей, а Кым Ок осталась такой же красивой как прежде и, казалось, время было не властно над ней. «Почему бы нам не породниться!?» — спрашивал, бывало, его отец отца Кым Ок, как если бы в шутку. На что отец красавицы-кисен лениво отвечал: «К чему спешка? Пусть бражка дойдет до кондиции, прежде чем начать пить ее». «Спелую хурму следует сорвать вовремя, а не ждать, пока она упадет на землю!» — тотчас парировал его отец. Так они часто шутили, и похоже, в такие часы оба отца пребывали в хорошем настроении.

      Юноше запомнились густые бакенбарды у отца Кым Ок. Черная растительность, обрамлявшая продолговатое загорелое лицо. Бакенбарды, казалось, очень усиливали все эмоции этого человека, — в радости выражали доброе расположение духа, а в грусти подчеркивали печаль. Когда юноша встречал на улице маленькую Кым Ок, следующую за своим отцом, он невольно думал: «Вот дуб, а это — хрупкий цветочек». И при этом, он всегда представлял, как на самом деле выглядела бы Кым Ок рядом с настоящим дубом, к примеру, с тем, что стоял у храма Сингвангса в провинции Чоллабукдо? У дуба густая растительность, как бакенбарды, только не разберешь, когда дерево грустит и когда радуется. Как бы там ни было, но их отцы дружили и их теплые шутки о сватовстве, то есть, быть ли им настоящими родственниками – садунами, или нет, — так и оставались шутками. Поэтому, лишь повзрослев, юноша понял значение слова садун. И оно сладким отголоском неосуществленной мечты, саднило его душу. Их отцы и дальше продолжали бы отпускать друг другу незлобивые шутки, если бы не случилась беда, — однажды, почувствовав недомогание, отец Кым Ок слег. Странная болезнь так сильно сразила его, что он более не смог подняться. Когда отец юноши, в очередной раз пришел навестить друга, тот, бледный, почти уже не дышал, и только едва успел произнести слова: «Прошу тебя, позаботься о моей дочери…» Так внезапно Кым Ок потеряла отца. Крепкий дуб упал… Юная девчушка и ее мать остались одни на всем белом свете. У матери уже не было слез, чтобы плакать, глаза ее неподвижно глядели в пустоту.

      По прошествии нескольких дней, отец юноши взял кисть и нарисовал на бумаге человека в странном головном уборе, и повесил сей портрет на стену ветхого дома умершего друга. «Теперь злые духи, приносящие болезни, никогда не приблизятся к вашему дому», — сказал он безутешной вдове и ее дочери. Женщина никак не реагировала на происходящее, по ее неподвижному лицо было не понять, тронуло ли ее сколько нибудь присутствие портрета в их холодном доме, — божества Чхоёнга, сына короля драконов? А малышка Кым Ок выглядела растерянной, портрет божества больше напугал ее, нежели успокоил, и она старалась не смотреть в его сторону. В глазах девчушки можно было прочесть: «Спасибо, дядя, вы повесили на стену этот образ для нашего блага, чтобы божество оберегало нас от злых духов. Но, поверьте, я пока не понимаю этого и чужой портрет пугает меня…»

      Отец юноши, с покрасневшими глазами, готовый расплакаться, вышел во двор, обошел несколько раз вокруг дома, словно присматривая, не прохудилось ли где, что требует ремонта. И ушел к себе, и там холодно обронил сыну: «Нам бы тоже не помешало повесить образ божества Чхоёнга».

      Парень ничего не сказал в ответ. И замкнулся в себе. Прошлого, где теплилась надежда и мечта, уже не вернуть, а будущее его и Кым Ок представлялось ему очень туманным. Что же им уготовано судьбой? А все эти отцовские хлопоты с рисованием божества для несчастных людей, были достойны сожаления. Какая им польза от Чхоёнга, чей портрет висел в их осиротевшем доме? Хозяин которого был всего лишь охотником и ловцом птиц, который ушел в мир иной, оставив жене и дочери ставшими бесполезными теперь вещи, — капканы и силки для поимки диких фазанов, оленей, зайцев, барсуков.

      По прошествии полутора или двух недель, городок облетела новость, — вдова бросила свой разваливающийся дом и ушла с одним заезжим артистом. Но перед этим она определила свою дочь Кым Ок в Дом кисен. Шаг, на который решилась бедная женщина, был людям понятным, — то сделано от безысходности. Одни жители оправдывали ее поступок, другие осуждали, третьи говорили, что молва не соответствует действительности, что на самом деле, женщина тронулась умом от горя, и пропала в горах. А Кым Ок ничего не оставалось, как податься в Дом кисен.

      Отец юноши отказывался верить слухам, он, что ни день, навещал пустую хижину друга, и там сидел подолгу в ожидании, что кто-то появится. Но никто не появлялся. Что ж, думал мужчина, случилось то, что случилось – женщина и впрямь подалась в неизвестные края с неизвестным циркачом, жонглером, который мастерски исполняет трюки с глиняной посудой. Теперь удел ее – быть в одной семье бродячих артистов.

      А что же юноша? Он тоже шел в минуты тоски по известной дороге, к дому Кым Ок, входил в калитку и сидел там во дворике, где частенько два товарища, один из которых с густыми бакенбардами, попивая чай, разговаривали о том, о сем, шутили и смеялись. Юноша вновь возвращался своими мыслями к прошлому, где отец Кым Ок всегда спешил по улице большим шагами, и за ним еле поспевала маленькая дочурка, похожая на лесной цветок. Теперь ничего этого нет, все исчезло.

      А время шло, месяц за месяцем, год за годом. Юноша уже обучался в буддийском храме, постигал философию древней религии. До него доходили известия об успехах Кым Ок в освоении ею искусства пения и танца в Доме кисен. Ночами он часто думал о Кым Ок, теперь уже превратившейся из подростка в красивую девушку. Он думал о таинственных свойствах природы, о необъяснимых причинах, притягивающих друг другу мужчину и женщину. Да, о Кым Ок уже говорили всюду с уважением и почтением, не уставая при этом отмечать ее неописуемую красоту. Но отчего-то все это повергало молодого монаха в состояние глубокой тоски. А когда правитель Западного побережья наградил Кым Ок Знаком отличия и пожаловал ей статус выдающейся кисен, да вручил девушке Нефритовый орден, монах наш вовсе пал духом. Он ощутил на сердце невыносимую боль.

      — У-у-у-а-а-а-у-у-у! – вновь послышался из темной лесной чащи совиный крик.

      Вскоре забрезжил рассвет. Всю ночь он не сомкнул глаз и лежал в заброшенном доме, ощущая на душе беспокойство. Вокруг, среди разбросанного ненужного хлама, возились мыши. Затем наступила тишина. И вдруг монах почувствовал боль в ноге. При блеклом свете сумерек ему удалось разглядеть ссадину на мизинце правой ноги, — вероятно, он поранился в темноте о какой-то острый предмет или это укусила мышь. Ведь он слышал рядом мышиную возню, и ему в короткое время забытья снились мыши. А еще снился отец, рисующий на бумаге божество Чхоёнга. Интересно, правда, способны ли мыши укусить человека? А возможно, он поранился раньше, когда пробирался по лесу?

      — Куда теперь идти мне? – спрашивал себя молодой монах, вдыхая воздух раннего утра, в котором примешивался кислый запах сена. Это строение, куда он забрел, вероятно, раньше было хлевом. На земляном полу всюду разбросана солома, покрытая плесенью, со стен местами обвалилась глина, обнажив перегородки из камыша, похожие на ребра исхудавших животных.

      Разглядывая мрачное помещение хлева, монах вдруг понял, что ему необходимо сейчас отправиться на поиски Кым Ок. Ведь после известных событий, когда канцелярия губернатора была распущена и все властные организации города упразднены, Кым Ок подалась в Канненг, что в провинции Хванхенамдо. Вот где следует искать девушку. Если они встретятся, то, конечно, она его не узнает. И даже если Кым Ок узнает его, что изменится? На что юноша может рассчитывать? Сколь это важно? Важно тронуться с места и начать поиск, — сей порыв – спасительная соломинка в руках утопающего! Пусть то будет лишь иллюзией спасения, главное – сделать шаг. Он представлял, какой она стала теперь – красивая, с упругим тонким станом, обворожительная улыбка на устах. Сколько раз рисовал он ее в своих мечтах! Конечно, существующий разрыв между ними велик, — отчего на душе его было тоскливо и больно.

      Монах тотчас покинул ночное пристанище и устремился вверх по горной тропе. Взойдя на вершину сопки, он заметил, как заря на небе сделалась круглой точно барабан, и ускорил шаг. Юноша гнал от себя мысль о голоде и о том, что он есть беглец, и торопливо преодолевал перевал за перевалом, словно путник, жаждущий увидеть родину, которую покинул много лет назад. Он не знал, верна ли тропа, по которой он шагал, и верен ли выбранный путь, — кратчайший ли он или наоборот – кружной?

      Стараясь держать размеренный шаг, монах думал сейчас о своем городке, — наверное, его поступок вызвал там переполох. Не иначе. Ведь он убил человека. Но преступник неизвестен, пока его не поймают. А он обо всем признается Кым Ок, расскажет всё при встрече. А покуда есть у него несколько часов свободы. Монах сорвал горсть плодов дикой вишни, отправил в рот. Птицы на дереве перепрыгивали с ветки на ветку, щебеча, и держась подальше от незнакомца. По обеим сторонам тропы возвышались вековые дубы, шелестели густой кроной. Под ногами хрустели прошлогодние коричневые листья. Юноша вспомнил неприятные крики совы прошлой ночью. Нет, он должен увидеть Кым Ок раньше, прежде чем наступит ночь и вновь закричит птица.

      Солнце поднялось к зениту и качнулось к западу, что означало – добрая половина дня уже позади. Да и путник за это время преодолел достаточное расстояние от того места, где он провел ночлег. Вот он перемахнул очередной горный кряж и увидел впереди зеленое плато с проселочной дорогой и крыши домов. «Теперь я в безопасном месте, здесь меня никто не знает», — подумал молодой человек и спустился вниз с сопки. И пошел краем рисового поля. Ему встретились трое крестьян, дочерна загорелых, двое были примерно одного возраста, лет около сорока, третий же оказался старец с седой бородкой. Путник поклонился им.

      — Откуда ты и куда держишь путь? – спросил его старец. Юноша ответил с беззаботным видом, что мол, слышал он, что нынче такой вид развлечения, как танцы с масками, утратили в народе популярность. Что его интересует, так ли это на самом деле.

      — В таком случае, тебе надо в Каннёнг, — сказал старик.

      — Вот намереваюсь и туда заскочить на день-другой, — кивнул парень. – И в другие места загляну.

      Он старался никоим образом не выдавать своего волнения, а чтобы внешне показаться беззаботным человеком.

      — Тогда шагай в сторону Бонгсана или Кирина, в любом случае, дорога выведет тебя к Каннёнгу, — участливо проговорил старец и добавил. – Тамошний танец с масками неброский, спокойный.

      — Но его любит простой народ, не так ли? – бросил парень тоном голоса, поддерживающий беседу.

      Крестьяне переглянулись друг с другом и закивали. Должно быть, они недавно выпили по большой чашке бражки, и лица их были красны, подобно маскам мальтуги.

      — Бонгсан, Кирин, все это замечательно, — беззаботно продолжал молодой монах. – Я там бывал, и меня тамошние танцы не впечатлили…

      Он прилагал немалые усилия, чтобы крестьяне ничего не заподозрили и не проявили к прищельцу излишнего интереса. Но те, к счастью, вели себя спокойно. И парень, видя это, надеялся услышать от крестьян, пусть и незначительные, новости, могущие помочь ему в розыске Кым Ок.

      — Я тоже одно время мог стать во главе какого-нибудь танцевального коллектива, вышедшего из народа, — молвил худой крестьянин, стоявщий близко к старцу. – Объездил бы всю страну… — Он держал в руке нат — короткий серп, обмотанный соломенной веревкой на держаке. Предавшись воспоминаниям, он поднял голову, — голос его прозвучал, как жалоба, а грустные глаза уставились вдаль.

      — Не стоит жалеть, — сказал его товарищ, опираясь на посох. Он, должно быть, знал всю подноготную друга, и готов был даже сделать ему замечание, вроде: «Ну, вот, опять ты за старое…»

      — Это было замечательное время…  – продолжил крестьянин с серпом. – Я видел танец льва — саджачум -провинции  Хамкенгдо, мегучум провинции Чолладо, сеульский танец кэккичум, и даже тотбегичум провинции Хванхедо. – С последними словами, мужчина вдруг изменил положение тела, кинул на землю инструмент, собрался с силами, приподнял правую ногу, одновременно его правая рука взлетела вверх, затем он слегка присел, согнулся в поясе, резко выпрямился, сделал прыжок. Развернулся, поменял опорную ногу, вскинул левую руку.

      — Это основные движения в танце льва, — прокомментировал танцующий и подобрал с земли серп.

      — Что-то знакомое, — сказал монах, — напоминает стиль Бонгсан.

      — Все стили взаимосвязаны, — подчеркнул крестьянин с серпом. – Хотя Бонгсан более энергичен. Но чтобы по настоящему его почувствовать, танцор должен тонко соблюдать все нюансы движений и сохранять целостность композиции.

      Двое других крестьян, оказавшись в роли зрителей, с интересом наблюдали за беседующими. Но вскоре они заторопились в дорогу. Молодой монах последовал вместе с ними, — он испытывал сильный голод, все тело его ломило от долгого путешествия по горам и нестерпимо болел палец в ноге, — он не показывал вида, для него предпочтительней было продолжить путь с крестьянами, нежели идти одному.

      Они шагали молча, каждый думая о своем. Из лесной чащи доносился крик кукушки.

     — Теперь Кангнёнг стал очень популярным городом, — сказал крестьянин с серпом. – И все благодаря танцовщице Кым Ок. Говорят, город наводнили бродячие актеры и все хоятят учиться у нее.  И чуть ли не каждый вечер там устраиваются представления.

      — Ты сказал – Кым Ок? – полюбопытствовал чуть отставший от всех, старец.

      — Да, Кым Ок. Слухи ходят, что она получила за свое искусство нефритовую медаль.

      — Вон оно что.

      При упоминании Кым Ок, молодой монах вздрогнул, словно над его головой прогремел гром, он ощутил невероятное волнение. Ведь он так мучился от неведения, где ему искать пропавшую девушку, — и вот, собственными ушами он слышит, что та – рядом!

     — Следовательно, эта девица преподает в Кангнёнге танец? – спросил старик.

      — Не только. Но и искусство пения. Кым Ок от природы наделена различными талантами. Она превосходно танцует, поет и слагает стихи. – Крестьянин был хорошо осведомлен о танцовщице, в голосе его слышалась гордость, словно он говорил о своем близком родственнике. Он повернулся к монаху, добавил:

      — Если ты хочешь видеть Кым Ок, то ступай прямиком в Кальморо.

      — В Кальморо?! – опешил молодой человек.

      — Именно. На окраине Кангнёнга, за мостом и живет знаменитая танцовщица. Район тот называется Кальморо.

      Монах внутренне возрадовался и воспрял духом, — значит, в Кальморо он увидит Кым Ок! Наконец-то! Он увидит девушку до того, как начнут кричать совы. Монах вспомнил божество Чхоёнга, нарисованный отцом. Значит, Чхоёнг помог ему, молодому монаху, проделавшему мучительный трудный путь, и чудесным образом вывел-таки на дорогу, указующему к Кым Ок! Пусть он начал поиски девушки в ночь, когда кричали совы, и пусть они продолжают кричать, — что ему эти птицы? Ведь пред ним — путеводная звезда!